|
— Тук-тук-тук.
— Тс-с! — мать поднимает указательный палец и застывает в неподвижности. Мы замерли, даже старший брат Миша, у которого горячка, перестал бредить и молча обводит комнату воспаленными глазами.
— Тук-тук-тук! — всё настойчивее раздаётся стук в окно.
— Ой, деточки мои... ой, лихо времячко... — шепчет мать. Кто же это будет?
За окном, словно услышав шёпот матери, тихо произносят:
— Свои, Анна, открой.
Мать поднимается с лавки, где она спала, прислонясь к стене, и тихо идёт к двери. Толик тревожно шепчет:
— Может, чужие... Испытай.
Мать подходит к окну и, не открывая одеяла, которым плотно завешено окно, сурово говорит:
— Какие там ещё свои! Нынче родному брату не верят. Идите с Богом, откуда пришли!
— Не бойся, Анна, свои. У тебя никого нет? Ну так слушай, я — Фёдор, с ребятами я. Открой дело есть. А свет горит у тебя? Погаси, потом впусти.
— Родимые — шепчет мать и осторожно отодвигает засов. Толик накрыл свечу кастрюлей. В темноте входят шестеро, седьмой остаётся караулить. Дверь плотно закрывают, проверяют, нет ли щели.
— Ну-ка, малый, засвети.
Брат Толик поднимает кастрюлю. Оплывший огарок свечи слабо освещает комнату. Вошедшие здороваются с матерью и устало садятся на лавку.
— Не ждала, побеспокоили?
— Что вы, что вы? — мать замахала руками. — И не говорите. Сейчас приготовлю горяченького. Да вы хоть разделись бы.
— Разденемся. Петро, ступай-ка и ты в дозор. Смотрите за селом в оба. Скоро сменим.
Снова прикрывают свечу. Петро выходит. Когда свеча вспыхивает, я стараюсь узнать среди прочих дядю Фёдора. Но
|
в полумраке они ничем не отличаются друг от друга: одинаковая одежда, густые бороды, усталые лица. В нерешительности верчу я щепочкой-лучинкой, из которой дядя Фёдор обещал вырезать человеческую фигурку — «физкультурника».
— А дети как? — спрашивает, раздеваясь, один из пятерых. По голосу узнаю дядю Фёдора.
— Да вот, старший заболел. Посмотри, Феденька, что с ним. Третьи сутки горит огнём, — жалуется мать. Фёдор подходит к постели брата, прикасается рукой ко лбу. Тот открыл глаза.
— Федянь, когда в партизаны возьмёшь? — проскрипел он и снова закрыл глаза. Фёдор сомнительно покачал головой, но матери ответил:
— Не волнуйся, пройдёт. Вишь, узнал. Это простуда. Сейчас полечим.
Он поманил пальцем одного из партизан и они стали возиться с братом. Мать тем временем начала забрасывать в печь щепки.
— Ты что, мать? — обратился к ней Фёдор. — Нельзя, увидят дым.
— Да щепки-то сухие — оправдывается мать.
— Нельзя! Да и не голодны мы. Успокойся, сядь.
Мать достаёт хлеб, ставит на стол миску с холодными картофелинами и шкалик с остатками первака.
— Отогревайтесь, родимые!
Фёдор, растерев брата перваком, укутывает его своим полушубком и отходит. Брат затих.
Уселись за стол. Разделили самогон, не забыв оставить дозорным.
— За Родину, за солдатскую землю! — чокнулись, выпили. Быстро управились с хлебом и картофелем.
— Спасибо, мамаша. А теперь слушай. — Фёдор вопросительно смотрит на меня. — А не пора ли почтенной фее спать? Как думаешь? — он ласково берёт меня за подбородок.
Я ещё маленькая, мама говорит, что мне седьмой год, и я не знаю, что такое фея, однако уже привыкла к такому прозвищу.
|
Я как бы нечаянно показываю всем свою лучинку. Все смеются моей хитрости. Дядя Фёдор быстро вырезает фигурку человека и, подбросив меня несколько раз на ноге, говорит:
— А теперь марш на печь! Спи, дочурка.
Но я не сплю. Сквозь шум собственной возни я различаю приглушенный голос Фёдора:
— Твоя хата от села далеко, тут же лес... Понимаешь? Это надо надёжно спрятать... Придут наши... Начнём со штаба... В случае чего прикрой хлопцев у себя. Помоги, Анна!
Мать утвердительно кивает головой, изредка задавая вопросы. Но вот все выходят в сени. Возятся с чем-то тяжёлым, потом выходят во двор.
В комнате темно. Мне страшно. В один миг скатываюсь я с печи, неслышно выскакиваю во двор. Один из дозорных, запахнув меня в полы полушубка, не дает посмотреть, где мать.
Наконец, все вернулись в избу.
— Ну, ребятки, главное на сегодня позади, теперь можно поухаживать и за собой. Живей, хлопцы, надо сменить караульных!
Тихо защёлкала машинка, заблестели бритвы: вместе с пеной исчезали бороды, обнажая молодые и старые исхудавшие лица. Я с любопытством смотрела то на одного, то на другого. И в моём детском мозгу никак не мог возникнуть ответ: почему эти хорошие дяди должны жить в лесу, а другие, вредные, в непривычных зеленых мундирах и с непривычным лающим разговором, — в селе. Мне очень многое хотелось спросить у этих людей, но я не умела это сделать.
Фёдор задумчиво посмотрел на меня. Потом тихо, словно извиняясь, произнёс:
— У меня вот тоже такая дочурка осталась, — и замолк. Все притихли. Сменили караульных. Те также быстро побрились и покушали. Остригли брата Толика. Тут уж я не могла больше сдержаться и плаксиво протянула:
— Дядя Федя, остригите и меня!
Остригли и меня — под мальчишку. Восторгу моему не было границ, и чтобы чем-нибудь отблагодарить партизан, я сказала:
— Не уходите от нас. Ведь у вас в Чёртовом болоте волки, там страшно, правда?
|
Фёдор тревожно взглянул на мать
— Знает? — спрашивал его взгляд.
— Проныра... Беспокойная она у меня, а только не бойтесь, не выдаст. Упрямая — убей, не скажет. За старшого — мать кивнула на койку — больше беспокоюсь — слабый он. А эта, нет, не скажет!
Весь остаток ночи я провертелась перед потускневшим осколком зеркала, в котором, по словам дяди Фёдора, даже самые безобразные кажутся прекрасными. Но вот небо на востоке начало бледнеть и наши гости собрались уходить. Мать достала с чердака заранее приготовленные сухари, вывела из потайного закутка уцелевшую овцу. Попрощались, вышли. Дядя Фёдор на прощанье сказал:
— Ну, Анна, не оплошай. От тебя сейчас многое зависит. В случае чего, беги к нам. Запомни хорошенько: затёсы на трёх соснах. Дозор в метрах ста от Иванова дуба. Ну, бывай здорова! — и они растворились в предутренней мгле.
Настало утро. Затрещали дрова в печи. Холодок приятно щекотал мой остриженный затылок. Забравшись на печь, я быстро и крепко уснула. Проснулась я от страшного шума в комнате...
ПРИХОДИТЕ! ЧИТАЙТЕ!
|
|
|
|
